Новая невинность технократов

Текст Бриваэля Ле Погама появился не как маргинальная реплика в углу Сети, а как полноценный вирусный манифест. Пост о «французской ответственности» за French Theory* и woke** за считаные дни собрал десятки миллионов просмотров: в одной из перепечаток X-счетчик (социальная сеть X в России заблокирована) фиксировался на уровне 38,1 млн просмотров, 15,6 тыс. репостов, 53,9 тыс. лайков и более 3000 ответов, а комментаторы уже говорили примерно о 40 млн просмотров.

При этом сам Ле Погам не академик и не профессиональный идеолог, а сооснователь Argil, французского ИИ-видеостартапа, прошедшего Y Combinator и поднявшего 4,9 млн евро. Его X-аудитория, по данным ilo.so, приблизилась к 94 тыс. подписчиков, а за последние 30 дней его посты набрали около 391 млн просмотров. То есть перед нами не просто удачная провокация, а симптом быстро собирающейся среды: вокруг языка ИИ, технооптимизма и анти-woke возникает новая аудитория, которой нужен не философский анализ, а манифест собственного права строить.

Пост Ле Погама об ответственности Франции за French Theory легко было бы разобрать как философски неточный. Даже слишком легко. Фуко, Деррида и Делёз в нем сведены к трем разрушительным формулам: истины нет, смысла нет, иерархии нет. Это публицистически эффективно, но философски грубо. У Фуко речь идет не о том, что истины не существует, а о том, как истина производится внутри режимов знания, институтов и процедур легитимации. У Деррида — не о пустоте смысла, а о его нестабильности, зависимости от контекста, различия, следа. У Делёза — не об отмене порядка, а о попытке мыслить становление, множественность, линии ускользания и неиерархические сборки.

Но слишком долго спорить с Ле Погамом как с историком философии было бы ошибкой. Его текст важен не точностью пересказа French Theory и не тем, что он почти не замечает американский исторический контекст — рабство, расовую сегрегацию, колониальное насилие, — без которого невозможно понять, почему французская критическая мысль так глубоко укоренилась именно в США. Он важен тем, что в нем новая технологическая среда с редкой ясностью проговаривает собственную усталость от культуры подозрения.

Это не просто анти-woke-памфлет. И не просто раздраженная атака на университетские гуманитарные теории. Перед нами более интересный шаг: попытка восстановить право на утверждение после десятилетий, когда всякая форма, всякая иерархия, всякая норма и всякое наследие автоматически попадали под подозрение. Ле Погам говорит не только: «Французская теория» испортила университеты». Он говорит: цивилизация разучилась строить, потому что слишком долго училась деконструировать.

И вот здесь начинается настоящее содержание текста.

ИИ-предприниматель, сооснователь ИИ-видеостартапа Argil Бриваэль Ле Погам

seedcamp.com

Сакральные мастерские новой власти

После эпохи, в которой власть разоблачалась повсюду — в языке, школе, медицине, сексуальности, тюрьме, университете, каноне, — возникает встречный жест. Новая технологическая элита больше не хочет быть объектом этого подозрения. Она хочет выйти из-под взгляда критической теории и сказать: хватит. Мы не угнетатели. Мы строители. Мы не воспроизводим власть. Мы создаем будущее. Мы не должны бесконечно оправдываться перед комментаторами, потому что именно мы еще сохраняем способность делать вещи реальными.

Это очень сильная смена позиции.

Старый технократ XX века говорил: мы знаем, как устроена система, поэтому должны ею управлять. Новый технократ говорит иначе: мы единственные, кто еще способен создавать реальность, пока остальные ее комментируют, подозревают и разбирают на части. Власть возвращается не как приказ, не как надзор. Она возвращается как строительство. Как компетентность. Как спасение формы. Как усталость от тех, кто все объясняет, но ничего не создает.

В этом смысле текст Ле Погама — манифест технократической невинности. Он не говорит: дайте нам власть, потому что мы сильнее. Он говорит: дайте нам строить, потому что комментаторы парализовали цивилизацию.

Но есть важное отличие от прежних технократических манифестов. Новый строитель говорит уже не только от имени инженерного знания, производственной дисциплины или предпринимательской энергии. Он говорит в связке с ИИ — силой, масштаб, внутренняя логика и социальные последствия которой еще не вполне прозрачны. Поэтому требование «дайте нам строить без бесконечного подозрения» звучит иначе, чем в эпоху заводов, мостов или даже интернета. Речь идет не просто о доверии к инженеру. Речь идет о доверии к союзу инженера и мыслящей машины, которая сама начинает участвовать в производстве знания, решений, образов, норм и будущих форм управления. 

Технократ требует снять с себя подозрение именно в тот момент, когда его власть впервые опирается на союзника, которого само общество еще не научилось видеть, понимать и ограничивать. 

Финальный поворот текста поэтому особенно важен. Ле Погам перечисляет Кремниевую долину, лаборатории ИИ, стартапы, мастерские — все места, где, по его словам, люди еще создают вещи, вместо того чтобы их деконструировать. Это не нейтральный список. Это новая карта сакральных мастерских. Раньше такими местами были монастырь, университет, соборная артель, лаборатория, завод, конструкторское бюро. Теперь — AI lab, стартап, технологическая платформа. Им как будто заранее выдается моральная индульгенция: они строят — значит, они на стороне цивилизации.

Видные представители French Theory Мишель Фуко, Жак Деррида, Жиль Делёз, Жак Лакан и Жан Бодрийяр

Wikipedia

Тень Фуко над машиной будущего

Но строить можно очень разное. Можно строить школу, мост, вакцину, город, научный институт. А можно строить систему наблюдения, платформенную зависимость, поведенческий контур, инфраструктуру мягкого принуждения. Можно строить ИИ, который расширяет человеческую способность мыслить. А можно строить ИИ, который превращает мышление в управляемый интерфейс. Сам факт строительства еще ничего не гарантирует. Он не освобождает от вопроса: что строится, для кого, какой ценой и кто получает право определять форму будущего?

Именно поэтому Ле Погам интересен не как критик Фуко, а как его невольный и яркий ученик. Он хочет выбросить Фуко как яд, но его собственный текст требует почти фукианского чтения. Кто говорит? С какой позиции? Какой режим истины устанавливается? Кому выгодно объявить критику власти паразитарной? Какие новые институты получают право не объясняться, потому что они «строят»?

Вопрос не в том, прав ли Ле Погам в оценке Фуко. Вопрос в том, почему новый технологический класс больше не хочет быть объектом фукианского подозрения. Он хочет быть суверенным субъектом цивилизационного строительства. Он хочет не оправдываться перед критикой власти, а объявить саму критику власти симптомом упадка.

В этом ирония. Автор обвиняет French Theory в том, что она все свела к власти, но сам показывает: спор об истине, добре, наследии и строительстве тоже является спором о власти. Он атакует деконструкцию, но сам деконструирует критическую культуру как машину цивилизационного распада. Он отвергает подозрение, но строит свой текст на подозрении к подозрению.

Исторически этот жест не одинок. В нем слышна дальняя рифма с футуристами Маринетти: новая энергия объявляет старую культуру тормозом. Но если Маринетти хотел сжечь музеи и библиотеки, Ле Погам, наоборот, хочет вернуть наследие. Он футурист в консервативной упаковке: за скорость, ИИ, лаборатории и действие, но одновременно за истину, добро, красоту и передачу традиции.

Есть и более близкая медиальная рифма — с The Cluetrain Manifesto (1999). Тогда короткая формула «рынки — это человеческие разговоры» дала интернет-эпохе язык самопонимания. Теперь формула «цивилизацию создают строители, а не комментаторы» дает ИИ-классу язык самореабилитации. Это не доказательство, а пароль. Прочитал — и мир сразу делится на тех, кто строит, и тех, кто мешает строить.

Есть и левый зеркальный двойник — «Грядущее восстание» (The Coming Insurrection, 2007) от The Invisible Committee, анонимного коллектива французских авторов и ультралевых радикальных философов, придерживающихся анархистских, коммунистических и повстанческих взглядов. Там тоже звучала усталость от пустой критики, от мира, который слишком долго описывает собственный распад. Но субъект действия был другим: коммуна, разрыв, восстание, выход из аппаратов. У Ле Погама субъект — лаборатория, стартап, технологическая мастерская. Левые: надо выйти из машины. Здесь: надо передать машину тем, кто умеет ее строить.

Здесь власть проявляется не только как право управлять институтами или распределять ресурсы. Она проявляется глубже — как когнитивная рамка, которая заранее задает, что считать полезным знанием, а что — паразитическим комментарием; что считать будущим, а что — торможением; что считать ответственностью, а что — страхом; что считать истиной, а что — релятивизмом. Власть начинается не там, где появляется приказ, а там, где один язык описания мира становится естественным, а другой — подозрительным, устаревшим или вредным.

Поэтому главное в тексте Ле Погама не его наивная критика французской философии. Главное — разворот маятника. После эпохи, в которой всякая власть подозревалась как насилие, начинается встречное движение: всякое подозрение к власти объявляется насилием против будущего.

Это и есть настоящий симптом. Не просто анти-woke. Не просто усталость от университетской теории. А рождение новой технократической политической антропологии. В ней строители получают моральное преимущество перед интерпретаторами, действие — перед рефлексией, будущее — перед подозрением, а возвращение власти подается в очищенном виде: не как господство, а как право создавать форму. Это уже не спор о прошлом французской философии, а заявка на власть над будущим.

* French Theory — условное название французской философско-гуманитарной мысли второй половины XX века, прежде всего работ Фуко, Деррида, Делёза, Лакана, Бодрийяра и ряда близких авторов. В американских университетах 1970–1990-х эти идеи были переосмыслены как язык критики власти, идентичности, нормы, текста, пола, колониализма и социальных институтов.

** Woke — американский термин для повышенной чувствительности к социальной несправедливости, прежде всего расовой, гендерной и идентичностной. Изначально он означал «быть пробужденным», то есть замечать скрытые формы дискриминации, но со временем стал также ироническим или критическим ярлыком для чрезмерно идеологизированной политики идентичности.